Эндрю Купер всегда считал свою жизнь идеально выстроенной. Успешная карьера в финансах, просторный дом в престижном районе, брак, который казался прочным. Затем всё рухнуло в одночасье. Развод был стремительным и безжалостным, оставив после себя не только эмоциональные руины, но и огромные юридические издержки. Почти одновременно его уволили в ходе внезапной реструктуризации компании. Оказавшись на грани потери всего, что он знал, Эндрю почувствовал, как почва уходит из-под ног.
Отчаяние — странный советчик. Оно не пришло с громкими мыслями о мести или бунте. Оно приползло тихо, в виде холодного, расчётливого наблюдения. Он начал замечать мелочи. Как его сосед, мистер Харрисон, всегда оставляет ключи от винного погреба под декоративным камнем у задней двери. Как семья Картеров каждые выходные уезжает в свой загородный дом, оставляя сигнализацию на периметре, но не на окнах второго этажа. Эти люди жили в его мире, дышали тем же воздухом успеха, но их лодки, в отличие от его, оставались на плаву.
Первая кража была почти рефлекторным действием. Небольшая, но дорогая статуэтка эпохи ар-деко из гостиной Харрисонов. Он продал её через сомнительного, но ненавязчивого антиквара. Деньги ненадолго отсрочили нависшие над ним счета. Но важнее денег было другое чувство — острый, почти головокружительный прилив контроля. Он не просто брал вещи. Он перераспределял ресурсы внутри своей же экосистемы, системы, которая его внезапно отвергла.
Каждое новое «проникновение» (он избегал слова «ограбление» даже в мыслях) было тщательно спланированным предприятием. Он изучал распорядки, слабые места в охране, привычки. Он брал не всё подряд, а избирательно: картину, коллекционные часы, ювелирное украшение, которое, как он знал, редко носят. Его действия были лишены злобы; это был холодный, методичный сбор долга с мира, который ему задолжал.
И странная вещь: грабя этих людей — своих бывших peers, соседей с идеальными газонами и безупречными фасадами — он чувствовал не вину, а странное, извращённое ободрение. Каждая успешная операция была доказательством его собственной компетентности, остроты ума, которой, как казалось, больше не было места в законном мире. В тени их особняков, беря частичку их обеспеченной жизни, он в каком-то извращённом смысле снова чувствовал себя их равным. Не жертвой обстоятельств, а активным, пусть и теневым, участником игры, правила которой он теперь переписывал под себя. Это была опасная, саморазрушительная иллюзия, но она держала его на плаву, наполняя пустоту, оставленную крахом его прежней жизни.
